Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Александр Кабанов
 

 
  
 


Мосты

1
Лишенный глухоты и слепоты,
я шепотом выращивал мосты -
меж двух отчизн, которым я не нужен:
Поэзия - ордынский мой ярлык,
мой колокол, мой вырванный язык;
на чьей земле я буду обнаружен?
В какое поколение меня
швырнет литературная возня?
Да будет разум светел и спокоен.
Я изучаю смысл родимых сфер:
: пусть зрение мое - в один Гомер,
пускай мой слух - всего в один Бетховен:

2
Слюною ласточки и чирканьем стрижа
над головой содержится душа
и следует за мною неотступно.
И сон тягуч, колхиден. И на зло
Мне простыня - галерное весло:
тяну к себе, осваиваю тупо:
С чужих хлебов и Родина - преступна;
над нею пешеходные мосты
врастают в землю с птичьей высоты!
Душа моя, тебе не хватит духа:
темным-темно, и музыка - взашей,
но в этом положении вещей
есть ностальгия зрения и слуха!




*****
Мы все - одни. И нам еще не скоро -
усталый снег полозьями елозить.
Колокола Успенского собора
облизывают губы на морозе.
Тишайший день, а нам еще не светит
впрягать собак и мчаться до оврага:
Вселенские, детдомовские дети,
Мы - все одни. Мы все - одна ватага.
О, санки, нежно смазанные жиром
домашних птиц, украденных в Сочельник!
Позволь прижаться льготным пассажиром
к твоей спине, сопливый соплеменник!
Овраг - мне друг, но истина - в валюте
свалявшейся , насиженной метели:
Мы одиноки потому, что в люди
другие звери выйти не успели.
Колокола, небесные подранки,
лакают облака. Еще не скоро -
на плечи брать зареванные санки
и приходить к Успенскому собору:


*****
Я сам себя забыл о жизни расспросить,
так забывают свет в прихожей погасить
и двери перед сном закрыть на шпингалет:
Я принял эту жизнь. Надежней яда - нет.

:Зима - все на мази, все схвачено, браток:
на каждое мгновенье придуман свой шесток,
бензин подорожал, провинция в грязи:
Шофер моей души, прошу, притормози!
Застынь, застопорись и выпей натощак
двойной одеколон студенческих общаг.
Отчизны не видать - сплошные закрома:
Шофер моей души, не дай сойти с ума,
услышав костный хруст промерзших деревень.
И в лучшие стихи - мои слова одень.
Как в ярые меха с боярского плеча,
одень стихи мои в рычанье тягача:
пусть лязгает полями и согревает вас
печальное чудовище моих бессонных глаз.
Все схвачено, браток. Врагов понамело:
Чу! Кто-то постучался в лобастое стекло:
вот так, вечерним летом, стучится мотылек,
как будто женский пальчик в простреленный висок!
Остановись, мгновенье, в краю родных осин!
Шофер моей души, финита ля бензин!
Какой сегодня век? - Четверг, браток, четверг:
А обещали - жизнь. А говорили: "Снег":








*****
Вечно-зеленая накипь холмов. Алиготе:
Словно кофейник, забытый на общей плите,
берег, предчувствуя море, сбегает во вне, -
ближе к волне, в лошадиной своей наготе.
Стол полирован. Сельдью прижат сельдерей,
Брынза, еще не расстрел, но бледна и дырява,
и репродуктор орет, и орава детей:
И на иконе вырванных с мясом дверей -
влажный язык волкодава:
Вот и налили, и выпили, морщась в рукав,
сквозь волосатые ноздри пары выдыхая.
"Что там с погодой?" Хозяин трактира лукав -
снова налив, отвечает: "Погода плохая:"
Каждый по-своему жив и по-своему прав,
но почему не посажен на цепь волкодав?

*****

Я на себя смотрю издалека
зрачком непревзойденного стрелка
и целю в скороспелый опыт свой
отточенною стрелкой часовой.
Зачем я разговариваю с Вами?
нездешними, грядущими губами
благодарю за то, что это - Вы?
Покойный век в прыщавый лоб целую,
чтоб незаметно сплюнуть. Почему я
Вас презираю с силою любви?
В районе сердца, в области груди
мои слова прописаны. Приди,
приди, отчизна, в звании Поэта!
и, даже грязь, улыбкой освети!
Над миром тьма. Четвертый месяц лета:
: Бессильна смерть. И есть тому причина -
я жизнью болен так неизлечимо,
что женщина любимая боится
хроническим бессмертьем заразиться:
И остается: ангелу - кружить,
Вспорхнув с декоративного камина,
А мне - писать, а Вам - при этом жить,
Мои стихи в камине ворошить -
банальное горит неповторимо:
И остается только морщить лбы,
дрянной портвейн потягивать из фляги,
смотреть на звезды и считать столбы,
завернутые в праздничные флаги:


*****

Бушпритом корябая то, что еще
подвыпивший боцман не принял в расчет,
корабль предчувствует и, постепенно,
сквозь дымку, одетую в брызги и пену,
себя на привычную гибель несет:
В такую погоду, в такую Елену -
обкуренным ногтем царапаешь стену
приморской гостиницы. Рядом с тобой
швейцар освещает казенным затылком
кораблик, зачатый шампанской бутылкой,
а где-то, за дверью, робеет прибой:
И ты, заслонившись вечерней газетой,
прочтешь про убийство в гостинице этой -
и на фотографии собственный труп,
накрытый газетой, узнаешь не сразу.
И вспомнишь слова, недоступные глазу,
и вспомнишь глаза, недостойные губ:


*****

Оставим женщин сплетничать в саду,
греметь посудой, колдовать еду.
Оставим их, не видевших друг друга,
пожалуй, год. И коль не брать в расчет:
ни телефон, ни наших писем с юга,
ни наших книг босяцкий переплет:
А новые наряды? Жизнь течет
внутри разлук спасательного круга.
Жизнь происходит наспех. Молодым -
что не кури - все выдыхаешь дым
Отечества. Верблюды и ковбои:
Мы обещали женщинам Париж!
каштанов жар и хлад берлинских крыш,
Италии влюбленное любое!
О, море "о", сквозь ад поспешных "да":
"на собственные денюшки уедем:
на белом пароходике умчимся,
на утреннем, заморском тити-мити:"
И больше не вернемся никогда!
И больше никогда вернемся не:
Оставим их. Сгорим в одном огне -
за пару слов, за парусник вдали,
за то, что мы исполнить не смогли.
Все дальше век, все ближе небеса,
все тише наших женщин голоса:














 
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. Рейтинг@Mail.ru
Жена Никодимыча
Поздравляем! Вы - Жена Никодимыча! Круче Вас только горы! Вас боится и слушается сам Никодимыч! Мы тоже к Вам со всем уважением и почтением.
Пройти тест